Жизнеописания великих людей - Страница 2


К оглавлению

2

Чугунов слушал, выпивал и вздыхал.

Трактир закрывался.

II

Долго глухая декабрьская ночь ворочалась над Фаворским и Чугуновым, пока, присмотревшись друг к другу и блуждая из кабака в кабак, не пришли они к взаимному молчаливому соглашению. Суть этого соглашения можно выразить так, как выразил его, бессознательно, Чугунов: "Урезамши... и тово". Случилось же так, что Фаворский, подняв голову, увидел себя дома; на столе перед ним горела свеча, валялись медные и серебряные деньги, карты, а против Фаворского, скривив от жадности и усердия рот, сидел Чугунов, стараясь не разронять ползущие из хмельных пальцев карты.

- Прикуплю, - сказал Чугунов, - дай-ка праведную картишку.

- Мы где? - встряхнулся Фаворский. - Стой! Я узнаю. Ты у меня на кладбище. Но... кто кого?

- Чего?

- Кто кого привез сюда, мещанин? Ты меня, или же я тебя?

- Где упомнить, ехали, водочки захватили...

- А... з-зачем?

- Для чтения. Как вы обещали меня убеждать. И обещал ты мне еще, ваше благородие, книгу о гениях подарить.

- Гадость! Гадость! - сказал Фаворский, и бледное, как бы зябкое лицо его подернулось грустью. - Как низко я пал, как срамен и мал я! Я слышу, вот лает собака... но где папаша? Где сестра Липа, девушка скромная, труженица... Где они, мещанин?

- Где? - посмотрев в колоду, переспросил Чугунов, - а их вы сперва Шекспиром выгнали, опосля поддали Бетховеном, они не стерпели, ушли, значит, к соседям, боятся вас.

- Меня?! Это обидно. Да, мне тяжело, мещанин. За что?

Игра снова наладилась. Чугунов явно мошенничал, и скоро Фаворский отдал ему все свои четыре рубля.

- Что ставишь? Выпей-ка! Во-от!

- Выпил. Нечего ставить мне; все.

- Чего там! Играй. Валяй на гениев, какие они у тебя есть.

- Книжки? - удивленно воззрился Фаворский. - Гм... Однако.

- Однако! - передразнил Чугунов. - Мутят эти тебя книги, голова еловая, вот что! За ними ты, как за лесом, дерев не видишь! Жить бы тебе, как люди живут, без вожжи этой умственной. Эх! не я тебе отец, дедушка.

Злоба и страдание блеснули в глазах Фаворского. Молча подошел он, хватаясь за стены, к полке, где, аккуратно сложенная, желтела пачка тоненьких, четвертаковых книжек, бросил их с размаха на стол так, что, дрогнув копотью, прыгнул огонь в лампе, и грозно сказал:

- Мои постоят! Циник - я раздену тебя!

- Сию минуту. - Чугунов плотно пощупал книжки. - По гривенничку принимаю, ежели ставишь.

- По гривенничку! Хорошо. Чугунов, мечтал ли ты... в детстве... быть великим героем? А?

- Пороли меня, - сказал, тасуя карты, Чугунов.

В натопленной комнате, медленно выступая по холщовой дорожке, появился котенок. Наивно прищурившись на игроков, сел он и стал умываться. За окном белели снежные кресты кладбища. Звонко бил в чугунную доску сторож.

- Лессинга! - говорил Фаворский. - Пять.

- Семь.

- Свифт и Мольер!

- Прикуп. Четыре!

- Очко. Жри.

- Кого еще?

- Байрон. Нет, стой: полтинник. Байрон, Наполеон, Тургенев, Достоевский и Рафаэль.

- Много! Сними!

- Снял... Рафаэля.

- Ну, ладно. Мои: девять.

- Моцарт!

- Шесть!

- Тэн!

- Семь.

- Стэнли и Спенсер!

- Должно, англичане. Пять!

- Два. Мещанин, ты дьявол!

- Нет-с, Чугунов. Мы по лесной части.

- Данте, Гейне, Шекспир!

- Тебе сдавать.

- А где, мещанин, водка?

III

У свежей, еще пустой могилы, вспухшей по краям от мерзлой земли, выброшенной наверх заступом, качался подвешенный к палке фонарь. Могильщик ушел в сторожку подкрепиться; сторож, в складчину с ним, купил рябиновой, а горячая уха кипела на огненном шестке паром и брызгами.

Глухо, тихо было вокруг свежей могилы, ожидающей неизвестного своего хозяина. Под снежными елями войском стояли бесчисленные кресты, напоминая беспомощно распростертые руки странных существ. Мерещились во тьме решетки, следы по снегу вокруг них, покорные следы живых, вздыхающих у могил. Свет фонаря падал на заступ, брошенные тут же рукавицы и мерзлую глину.

Фаворский провожал гостя. Он был почти в бессознательном состоянии; дик и яр был разошедшийся Чугунов. Под мышкой у него торчала пачка выигранных книжек. Деревянный помост шел мимо могилы. Поравнявшись с ней, Чугунов заглянул в дыру и сказал:

- Похоронить разве?

- Кого?

- Я денег не жалею, - сказал, подбоченясь, Чугунов. - Что я выиграл, то это есть удовольствие. А? Могу я распорядиться?

Фаворский, покачиваясь, молчал.

- В яму! - вскричал Чугунов и, взяв пачку, швырнул ее в пасть земли. Вот как есть мое имущество. Как звали-то их?

- Г-гюго...

- Ну вот: в дыру. А еще?

- Гегель...

- В дыру!

- К-кант...

- В дыру! А хочешь, я тебе часы покажу? Вчера задешево купил. - Он наклонился над могилой и ухмыльнулся. - Не смущай!

- Х-хочу! - сказал, заливаясь слезами, Фаворский. - Всего хочу! Чаю, и жратвы, и пирожков! И водочки! И часов! И женщин! Голодный я! Милый! Поедем! А?

- Что ж! - весело сказал Чугунов. - Прогулять разве десятку еще? Позабавил ты меня, Валентин...

Чуть рассвело. Фаворский по розовой от зари снежной тропинке шел через пригородный лесок к кладбищу. В пушистом лесу было чисто и тихо, как в облаках, когда, застыв над полями, белеют они воздушно и стройно. Искристые хлопья снега висели кругом, и ели, ометанные розовыми сугробами, светились под зимним голубым небом.

Наступал праздник, но не для тех, кто рождается раз и умирает один только раз и боится этого. Да и родился ли Фаворский когда-нибудь? Не всегда ли он жил, питаясь великими мертвецами?

ПРИМЕЧАНИЯ

Жизнеописания великих людей. Впервые - журнал "Солнце России", 1913, № 51; с многочисленными изменениями - Литературное приложение к газете "Петроградский листок", 1916, 5 (18) мая.

2